Двенадцать стульев

"4 Stars - Highest Rating. A gem!...a cause for rejoicing!" (NEW YORK DAILY NEWS) -Вы видели этот фильм? -Нет, но я видел книгу.

     Once upon a time, в далекой-далекой галактике жили-были Клавдия Ивановна, маршал Ипполит, поп Федор, бродяга Остап и много-много других русских.

     "Клавдия Ивановна, you will be alright!" - этими словами начинается фильм и заканчивается жизнь престарелой Клавдии Ивановны. Взволнованный отец Федор, козлом сигающий через скособоченую калитку, вполне аутентичен, несмотря на неподобающую папаху. Ипполита Воробьянинова играет Ron Moody (см. прелестный мюзикл "Оливер"), трудами гримеров и костюмеров превращенный в подобие В.И. Ленина образца двадцать четвертого года. Обнимая умирающую, Ипполит нечаянно отпечатывает на ее лбу прихваченный из конторы штамп CANCELED - много сюрпризов ожидает русского зрителя.

     А вот и Остап. С битловской прической, в коричневых рейтузах с лампасами и высоких сапогах он попрошайничает на колхозном рынке. На его груди висит табличка: "I LEFT AN EYE AND LEG IN WINTER PALACE" Альфонс, сущий альфонс, он походя соблазняет замужнюю крестьянку (уж не Грицацуева ли?) и искусно обманывает не ко времени вернувшегося мужа. "Товарищ, вы не кормите жену! Ей стало плохо на улице! Я сообщу в secret police!"

     На лавке перед фамильным особняков Воробьяниновых спит дворник Tikon. В кадре табличка с адресом: "Улица Маркса, Энгельса, Ленина, Троцкого" Последняя фамилия зачеркнута. Появляется бездомный Остап, будит Тикона и вступает с ним в политическую беседу:

     (Тикон) - Comrad, how I miss Russia! Знаешь, однажды ночью десять лет назад раздался шум, все взрывалось и гремело!
     (Остап) - Да, я знаю, это была революция!
     (Тикон) - Точно, революция - ты smart!
     (Остап) - Ну так пойдем узнаем, как могут напиться двое русских на один рубль!
     (Уходят, обнявшись.)

     Прибредает Воробьянинов. С этим домом у него связано много воспоминаний. Глаза его туманятся...

     Вот он в белом мундире с эполетами садится на лошадь по имени Петя. Теща напутствует: маршал (да, он маршал! Как иначе можно перевести "предводитель дворянства"?), много не пей, держись подальше от цыган. Тикон подает белые перчатки, троекратно выкрикивая в ухо Клавдии Ивановне: "I love him! I love him! I love him!"

     Возвращаются Остап с водевильно пьяным Тиконом. Увидев грезящего Воробьянинова, Тикон бросается к нему с криком "Master!" Смекнув, что дело нечисто, Остап шантажирует: "я обращусь в Secret Police of the Soviet Union!" Под храп Тикона Воробьянинов рассказывает о бриллиантах.

     Про стулья известно, что в особняке остался только один, а остальные одиннадцать оприходованны Bureau of Housing. Вызволить первый стул оказывается нетрудно. Он раздирается вместе с рубахой подоспевшего отца Федора, и камера переезжает в квартирное бюро.

     В квартирном бюро играет гимн Советского Союза, кругом изображения и изваяния В.И. Ленина. Остап, завладев бумагами, выдает себя за служащего и отправляет отца Федора по стулья в Иркутск, Siberia к инженеру Брунсу. Сами же Остап и Воробьянинов (Кличка Киса-Pussy в фильме не используется, попробуйте догадаться почему) едут в столицу. След ведет их в Moscow Museum Of Furniture.

     Беззубый кондуктор орет: MOSCOW. Они пробираются в музей (похожее на Манеж большое здание, "Moscow Museum of Furniture" аршинными латинскими буквами на фасаде), видят стулья, но ... "этот период достаточно проиллюстрировать четырьмя экспонатами," - говорит хранитель и семь лишних стульев из экспозиции изымаются. Шесть передаются в COLUMBUS REPERTORY THEATRE, а седьмой уносит неизвестный в кожанке. Остатки гарнитура драконятся прямо в музее.

     В это время в IRKUTSK, Siberia отец Федор, беснуясь, ломится в дом инженера Bruns'а. На нем шуба без рукавов и папаха. "Вы мебельный дилер?" - взволновано спрашивает супруга инженера.

     Труппа COLUMBUS REPERTORY THEATRE грузится на корабль, уходящий в Ялту. Приказом комиссара-продюсера Воробьянинову дана роль в комическом спектакле "Взлет и падение высших классов". На сцене его ждет сокрушительное фиаско, и, наскоро разорвав в трюме обивку трех стульев, бриллиантоискатели бегут в спасательной шлюпке.

     Проходит несколько колов времени.

     Все главные герои - в Ялте. Туда же партия послала инженера Брунса. Брунс сидит на веранде и жрет красную жижу со сметаной.
    -О, этот борш очень вкусный, Ольга. Почему ты не делаешь его холодным в Иркутске?
    -Не забывай, дорогой, мы умрем в Сибири, если не будем есть горячее, - напоминает жена.
Изо всех пальм торчит отец Федор, похожий на Робинзона Крузо и монаха бахчисарайского пещерного монастыря. Он торгуется и покупает гарнитур. Следует каноническая драма на морском берегу.

     А у законного наследника дела идут на поправку. Коррумпированный актер Севицкий, поднаторев в краже самоваров (он выносит самовары под рубашкой), берется выкрасть с корабля оставшиеся три стула. Преградой является отсутствие денег для выкупа, но воображение Остапа неистощимо. Нет, не "Je ne mange pas six jour"... "Смотрите! У него эпилепсия! Как у нашего гениального Достоевского!" - созывает он курортников к Воробьянинову. Деклассированный Ипполит лежит на набережной перед гипсовым бюстом Федора Михайловича, выкатывая глаза и совершая вращательные движения ногами. Публика щедро мечет монеты.

     На встречу Севицкий приносит только два стула. Третий продан днесь финскому воздушному акробату, дающему представления за городом. Не плачь, утешает Остап Воробьянинова, вспомни известную русскую пословицу: " Hungrier you get, tastier the meal" Кладоискатели идут в шапито.

     Вот и финский акробат. В костюме медведя он идет по канату со стулом в руке. Воробьянинов вопит " It's my chair!', залезает на канат и завладевает стулом в эквилибристическом поединке. По дороге в город к повздорившим Ипполиту и Остапу подкрадывается отец Федор, хватает стул и взбегает на скалу: "Come on, God!". Минуту спустя со скалы доносится вой - стул пуст.

     Остался один стул - потерянный в столице. Пройдя пешком три тысячи миль, Остап и Воробьянинов оказываются в Москве аккурат к открытию дома отдыха железнодорожников и попадают на праздничный фуршет. В шахматной комнате (ага!) они находят стул, но в комнату заходят кавказцы с фуршетными тарелками (Да-да, кавказцы. В последние минуты фильма из неиспользованных кусков романа делается то, что походники называют "хрючево"), и операцию приходится отложить. Залезают ночью и опять ничего. На истошный вопль обезумевшего Ипполита прибегают сторож и полицейский. Ударив полицейского обломком стула, Воробьянинов прыгает в окно на спину лошади, Остап сигает за ним.

     Вот и финита. Зима, улицу метут вениками, там и сям стоят скрюченные старухи - черные в белых платочках. Остап с Воробьяниновым сидят на ступеньках подъезда. Воробьянинов прижимает к животу обломки двенадцатого стула. Остап: "Мы должны проститься. Полиция ищет молодого человека со стариком и сломаным стулом. Never hit a policeman. У нас нет денег. Я не могу тебя содержать. " Уходит. Чувствительные зрители плачут.

     Кадр: в небо, кувыркаясь, летит спинка стула. Воробьянинов, решившись, падает на снег и начинает вертеть педали невидимого велосипеда. Набегает толпа. Остап оборачивается на шум, все сразу понимает и идет, ласково улыбаясь, к Воробьянинову, выкрикивая: "Дорогие товарищи! Это та же болезнь, что погубила нашего любимого Достоевского! Помогите больному гению!"

     Они жили долго и счастливо и умерли в один день.

Troika

Взяли в библиотеке альбом "Postcards from Russia". Детская серия книг: фотографии из разных стран с наивными пояснениями. Кое-что вполне правдоподобно. Молодой кавказец в огромной песцовой шапке, жарящий шашлык у центрального павильона ВДНХ ("Hot snacks sold on Moscow street"). Серо-черная толпа вокруг фонтана в ГУМе ("Cristmas shopping in GUM"). А полюбуйтесь-ка на этот перл:

"Только версты полосаты попадаются одне"

"Z" as in "zebra"

			"Z" as in "zebra"


			"A" as in "apple"


			"V" as in "Victor"


			"A" as in "apple"


			"L" as in "Lucy"


			"I" as in "ice"


			"S" as in "Siberia"


			"H" as in "Henry"


			"I" as in "ice"


			"N" as in "Nancy"

			1.  Alexandre Zavalichine

			2. Aleksandr Zavalishin

			3. Alexandr Zavalishin

			4. Alekasandr Zavalishin

			5. Alexander Zahualifhin

			6. Alexander Zhzhlishin

Такси-blues

     Посмотрели мы на днях "Такси-блюз". Уж так получилось, что раньше я этот фильм не видел. Фильм, как это здесь водится, был не дублирован, а сопровожден субтитрами.

"Столи" что-ли?

П р а в и л ь н а я:



Н е п р а в и л ь н а я:

«Лайф из лайф»

     Автор этой статьи с удовольствием почитал бы в Интернете современные записки эмигрантов, с компьютерной индустрией не связанных. Какое бы это могло быть авантюрное чтиво! Купленые справки, просроченые гостевые визы, хищные иммиграционные адвокаты, незастрахованная авторухлядь, жизнь приживалками у дальних родственников, работа «на кэш» (мед, скажем, на пасеке качать за три доллара в час), подворовывание еды из супермаркетов… Одновременно – энергичные поиски своего иммиграционого «айдентити». То ли баптистом-пятидесятником заделаться, то ли претерпевшим от русского шовинизма евреем, а то просто в брак фальшивый вступить. Строчки из газеты объявлений: «легальная блондинка без статуса ищет американского мужчину или русского мужчину со статусом». Наконец, хэппи-энд. Выиграли, например, гринкарту в лотерею и устроили свою жизнь не хуже чем у американцев. Или оседлали американскую благотворительность и тоже зажили на славу, иллюстрируя тот известный факт, что двадцать тысяч годового дохода могут равняться пятидесяти, если знать соответствующие дырки в американской системе. Но увы, такие рассказы за редкими исключениями изустны. Другое дело – жизнеописания уехавших в Штаты программистов, традиционно уделяющих часть своего досуга, а то и рабочего времени, различным веб-проектам. Пуды онлайнового чтива: от домашних страниц с фотографиями купленой Тойоты «Коррола» (популярность этого японского эконобокса среди приезжих просто анекдотична) и непритязательными откровениями об устройстве сортиров и ценах на говядину (к таким страницам ведут многие ссылки проекта «Письма мылом», http://letters.synnegoria.com) до больших проектов с претензией на энциклопедичность. Пример такого большого проекта - «Русский эмиграционный сайт», http://immigration.andrewz.org, где собраны преимущественно выжимки из фидонетовских форумов RU.MIGRATION и RUSSIAN.Z1; первый более предписан тем, кто в России, второй – уже уехавшим. Из этих источников можно получить внятное представление о жизни русских программистов в Штатах и примерить на себя получившийся образ. Именно образ, а не образы, так как программистские опусы про Америку показательно однообразны. Прочитав десяток, впору пускаться в спекуляции о проторености американских тропок, строить таблицы этапов жизни приезжих технарей и утверждаться в мысли, что их жизнь, как бы они ее не оценивали сами, вполне благополучна.

     Дефицит рабочей силы в Штатах касается не только так называемых «информационных технологий». Не хватает чернорабочих, сложно с няньками. С няньками, возражаю я сам себе, случай особый, так как деньги, которые может тратить на бэбиситера средняя семья, соблазнят только нелегала или не доросшего до работы в Макдональдсе школьника, но вот более четкая иллюстрация: мой знакомый собирается на неопределенный срок закрывать свой бизнес, кафе, потому что уволился повар. Не выписанный из Парижа chef, за заменой которому надо посылать в Париж же, а просто человек, умеющий быстро жарить текс-мексы и делать суп-чили. Американцы сами признают, что избалованы низкой безработицей (около трех процентов, то есть раза в три меньше, чем в Западной Европе) и оттого сквозь пальцы смотрят на мексиканских нелегалов, за счет которых закрываются непопулярные вакансии. Шутка из ситкома: «В Индии есть каста неприкасаемых, а мы называем таких людей нелегальными иммигрантами». Вот не далее как в минувшую субботу нас с женой разбудил вой газонокосилки за окном, я вышел во двор и стал совестить косаря, что, мол, суббота, восемь утра, все легальные иммигранты спят, но косарь молвил «но англэ» и, отвернувшись, стал косить дальше. Ситуация с программистами (и не только с ними, но у этой статьи есть тематические ограничения) отличается тем, что в дефиците не дешевая рабсила, а профессионалы в очень доходной сфере производства. Импорт программистов лоббируют известные компании, в числе которых и Oracle, и Intel, и Microsoft, грозя правительству неизбежностью экономического спада, если этот импорт будет прекращен или сильно ограничен.

     Америку, при всей ее любви таскать каштаны из огня чужими руками, зависимость от иностранцев не устраивает, и потому часто доводится слышать, что импорт программистов – это временное явление, вызванное перекосами в системе образования, а главное – отрадно высокими темпами роста производства. Компания, оформляя документы иностранному спецу, платит государству своего рода отступные, сейчас это тысяча долларов, которые тратятся на образовательные программы, призванные однажды сделать американскую компьютерную индустрию самодостаточной. Есть любопытная точка зрения, что перелом уже не за горами: на смену теперешним американцам, традиционно стремящимся увенчать свою карьеру должностью менеджера или продюссера, якобы идет пресловутое «цифровое поколение», «generation D», амбиции которого вполне могут удовлетворяться должностями «Ведущего аналиста», «Бизнес-технолога», «Системного архитектора» и прочими титулами из верхних строчек компьютерного табеля о рангах. Но это - умозрительное завтра, пока же с каждым годом возможности трудоустройства в Соединенных Штатах становятся все более привлекательными. Даже профсоюзы, озабоченные тем, что приезжие компьютерщики подсиживают американских коллег своей готовностью работать много и задешево, играют нам на руку. Считается важным, чтобы компании платили иностранцам те же деньги, что причитаются американцам сходной квалификации, тем самым как бы подтверждая, что иностранцы нанимаются не из корысти, не как штрейкбрехеры, а из-за отсутствия претендентов среди местных. Хотя правило о «преобладающей зарплате» не может помешать злокозненной компании формально уравнять приезжего эксперта с недавним выпускником, оно неплохо защищает от отъявленных мошенников, так что почти наверняка доход русского программиста, уже привыкшего на родине со стыдом смотреть в глаза голодных учителей и шахтеров, будет божеским и по американским меркам.

     «Где ловушка», «Where is the catch?» - всякий раз спрашиваю я, когда телефонный звонок предлагает мне бесплатные блага, будь то кредитная карточка или пара сотовых телефонов. «Сэр, никакой ловушки нет», - уверенно отвечают барышни. И я на вопрос о ловушках хочу последовать канонам американской рекламы и сперва ответить аршинными буквами «THERE IS NO CATCH», а затем добавить мелким кеглем приходящие на ум оговорки, на чем статью закончить.
     Вот, скажем, черта бедности в штате, где я живу – шестнадцать тысяч долларов в год для семьи из четырех человек. Услышав такое в Москве, подумаешь, наверное, что американцы бесстыдно жируют, а здесь, не удивляясь, вычтешь за жилье самое поганенькое, за свет-газ, за скромную еду и кивнешь головой: да, туго. И зарплата приезжего программиста, по российским меркам огромная, вскоре уже не покажется ему огромной, и дело будет, увы, не только в сакраментальной ненасытности человеческой природы. И обживаться нужно с нуля, и квартиры сдаются все больше без мебели, и без машины в «моторном обществе» - удавиться, и страховки нужны всякие. Выше я уже обмолвился о работодателях-мошенниках? Есть и они, но и без них условия работы в разных компаниях могут отличаться разительно. Помимо производителей программного мэйнстрима иностранцев вывозят и новорожденные «старт-апы», творениям которых только предстоит появиться на рынке, и огромные «консалтерские» компании - те вовсе ничего не разрабатывают, а просто сдают своих программистов напрокат, по-сутенерски расплачиваясь частью полученных от клиентов денег. Эти варианты сами по себе ни хороши, ни плохи: старт-апы привлекательны карьерными перспективами и неформальной рабочей обстановкой, а консалтерские компании традиционно хорошо платят и гарантируют разнообразие проектов, но приезжий, в силу определенной шаткости своего положения, может претерпеть и от тех, и от тех. Старт-ап может вдруг развалиться, а среди консалтерских компаний найдется много лавочек, основанных индусскими, русскими и прочими эмигрантами, которые горазды навязывать «своим же» такие несносные условия, что впору мазать кровопийц дегтем и гнать хворостиной до Берингова пролива.

Рецензия на роман Александра Торина «Дурная компания»

     Роман про русскую техническую интеллигенцию в американской эмиграции, вышедший книгой и напечатанный в толстом журнале «Звезда», не хотите ли? Про то, как русский ученый связался с калифорнийской шарашкой и разнообразно претерпел от самодура-хозяина, шакалов-коллег и вообще от Америки? Вот моя рецензия; как говорится, большому кораблю - большая торпеда.

     Тихо шумели турбины Боинга, аллюминиевая махина огромного лайнера освещалась первыми лучами солнца и взвизгивали шины ревушего восьмицилиндрового автомобиля, а я, лежа в ванной с распечаткой романа Александра Торина «Дурная компания», сетовал на назойливые стереотипы, которыми текст оказался щедро начинен. Попадись мне роман в России, я бы, наверное, списал все эти ревущие восьмицилиндровые боинги и дома-коробки на американский колорит, но теперь вместо колорита чудились триллерные интонации и неубедительный надрыв, как в советских полит-фантазиях о загранице. В детстве я зачитывался амбивалентным агитпропом Генриха Боровика, романами «Пролог» и «Неспокойное лето 1968», где из-под линчеваных негров, маньяков с пистолетами и детей со шприцами бодро выпирали форды, хиппи, боинги, бары, сигары и неоновые огни, но это было, так сказать, мастурбирование на журнал «Здоровье». С Боровиком все более-менее ясно (не удержусь от воспроизведения кэвээновской дразнилки: «Боров Генриховик»), но зачем Торин перегибает палку? Если для лучшего экспонирования личных страданий, то окей, ностальгия никого не обязана убеждать в своей обоснованности; автора может и от мексиканцев тошнить (вот и строчка: «женщина с ярко выраженными мексиканскими чертами»), и оттого, что люди борщ не едят и тапочки дома не носят. Но роман, начавшись драматически, далее развивается в сатирическом ключе, и поэтому мизантропии полагается быть конкретной и понятной. Иначе имеем право не верить.

     Сюжет: Израиль, куда герой эмигрировал аккурат к «Буре в пустыне», оказался не самым уютным и перспективным местом, и, помыкавшись, герой решил попытать счастья в Америке. Американская фирма «Пусик» сделала ему рабочую визу, и началась типичная гастарбайтерская история с многотрудными поисками жилья, покупкой машины у выжиги-диллера и проч. и проч. и проч. Обстоятельства героя необычны тем, что «Пусиком» заправляет одноименный самодур-одессит, который превращает жизнь своих подчиненных в сущую фантасмагорию. Обряжает их в полосатые рубашки с висюльками на спине, выбирает, где им следует жить и развлекаться, склоняет одного из персонажей к покупке дома по его, пусиковскому, усмотрению – короче, подавляет их странной смесью патронажа и интриганства. Помимо Пусика, атмосферу нагнетают прижившиеся у него злодеистые карьеристы: подсиживают неугодных и устраивают порядки, от которых у американских менеджеров волосы встали бы дыбом.

     Итак, сатира. Неприятные герои расплывались в натянутых улыбках , по-военному чеканили слова, одни глядели немигающими взглядами, у других глазки постоянно бегали, у третих блестели. Рты раскрывались с жадным интересом, говорили с обожанием, вскрикивали неестественно, с деревенскими интонациями.

«--Объясни своему другу, что такое правильные места. -- Леонид не дал Андрею открыть рот и обратился ко мне.
-- Привыкай, здесь магазины, рестораны и все остальное делятся на две категории: правильные и неправильные. Пользоваться надо правильными местами, хотя они могут быть гораздо дороже неправильных. Неправильные заведения не для нас!
-- А что вы называете правильными местами? -- я был заинтригован.
-- Ну, например, ты идешь в дорогой магазин одежды, к тебе кидаются, примеряют, предлагают варианты. Это приятно. Я когда сюда приехал, этого вначале не понимал, вроде бы всюду продаются почти одни и те же вещи. Но поживешь здесь и начнешь различать: эти туфли из правильного магазина, они в несколько раз дороже, а этот галстук из неправильного. То же и с ресторанами, так что мы сейчас пойдем в правильное место.
-- Или взять, например, продукты, -- продолжал Андрей. -- Казалось бы, здесь во всех магазинах все одинаковое. Но нет, когда я в первый раз зашел в правильный магазин... -- Он важно надулся и сделал многозначительную паузу. -- Это небо и земля. Там каждая клубничка, каждый огурец завернут отдельно и лежит на своем месте... Я был шокирован!»

     Сатира как сатира. Я задержался только на абзаце, цитируемом ниже. Поставил стакан на полочку для мыла, чтобы загнуть на память уголок страницы.

     «Выползали на воздух и бывшие жители Юго-Восточной Азии. Один из них, приезжавший на работу на огромном допотопном и проржавевшем фургончике, всегда садился в одну и ту жу позу: на корточки около своей машины и выкуривал сигарету. Лицо его, восточное и непроницаемое, в эти моменты светилось каким-то особенным выражением довольства, лоснилось сытостью после только что поглощенной пищи. Казалось, он наслаждался каждым моментом этой мирной и сытной жизни, в которой с голубого неба не падают страшные бомбы, не приходится с утра до ночи стоять по колено в мокрой грязи, нагнувшись над рисовыми ростками, пытаясь заработать на жизнь себе и голодным детям, над головой есть покрытая красно-коричневой черепицей крыша и рядом стоит огромный, рычащий автомобиль. Если бы его родственники и знакомые там могли увидеть, как он сейчас живет! Как бы окружили они пахнущую бензином железную машину, щупали бы резиновые колеса и хромированные бамперы, причмокивали, посмотрев на кабину с дермантиновыми сиденьями и с окнами, завешанными ситцевыми занавесочками. Блаженна и чудесна огромная, великая, мирная и сытная страна Америка...»

     Подставить вместо азиата русского, вместо риса репу, и впору бить автору физиономию за оскорбление. Потом роман усложнился: появились положительные герои, некоторые старые персонажи из отрицательных сделались противоречивыми, драма вытеснила сатиру. Пафоса в финале хватило бы на три «The Wall», последняя строчка была такой: «Кровавый век медленно подползал к своему концу.»

В ауте

В минувшую субботу ходили на выставку «Kandinsky, Malevich, and the Russian Avant-Garde» в музей Вайсмана. В музее оказалось пустовато, что здесь не редкость. Мы в свое время характерно обманулись с Музеем науки: войдя в красивую новую многоэтажную домину, сразу купили членство на год, а экспозиция оказалась с гулькин нос, и объемные фильмы в омнитеатре меняются раз в квартал.

Вместо российских младших научных старушек за порядком следили студенты в майках. Картины были из Питера, Саратова, Омска и, вроде, Москвы. Раздражали комментарии на табличках - начинались они, как положено, с фактов, но не обходились без школьной морали вроде «горькие пустые глаза крестьянина символизируют голод в сталинской России». Налив себе бесплатного сидра, залез в гостевую книгу на музейном Макинтоше. Украинские посетители поясняли, что «кацап» это погоняло русских на Украине, так что табличка, называющая в «Кацапскую Венеру» Ларионова украинской проституткой, врет - she is Russian. Администрация обещала с «katsap» разобраться и табличку поправить. Кто-то спрашивал, верно ли он подметил, что абстрактная живопись хуже хранится, и что бы это значило, если да. Администрация отвечала, что неверно. Американские любители хавать культуру, судя по отзывам, более чем супрематистами проникались здоровущей картиной из соседнего зала с мучениями курей на птицефабрике: бесконечные ряды клеток с птичками и, как в ужасах, вентиляторы под потолком.

Из прочего понравились уорхолские банки супа Кэмпбел и портрет М. Монро. Белокурую бестию без морали тоже не оставили: синяя и странная, мол, потому, что так Уорхол выразил ея разочарование в славе и успехе. Был еще большим экспонатом коридор старого мотеля: идешь в полумраке, а за закрытыми дверями изредка и тихо-тихо звонят телефоны, кто-то кхекает, бормочет радио - творится, словом, всякий саспенс.

Вокруг музея на кампусе студенты со студенточками валялись на солнышке, катили куда-то на велосипедах. Я завидовал им, конечно: отцвели уж давно хризантемы в заду.

В вечерних планах следовал фильм «Дневник его жены» про бабника Бунина, отнесенный в афишке кинофестиваля в прогрессивную категорию «гей, лесби, трансекшуал». До него оставалось два часа, поэтому заехали к друзьям. Те недавно переехали из многоквартирного дома в таунхаус и наслаждались переменой: мы сидели в пластиковых креслах на улице и прилюдно пили пиво с водкой, так как под нами была частная собственность. «Вот если ты снег со своей части тротуара не убираешь, тогда тебя отымеют, а за выпивку – нет», - объясняли нам. Мы гадали, много ли публики придет на фильм. Вроде международный фестиваль, но фестивальные фильмы крутят в разных кинотеатрах, а этот уж очень в заднице.

Кинотеатр был старым, и машины на парковке были старыми, что выдавает район скромного достатка, но зал оказался большим, с позолотно-плюшевым шиком. Когда тапер вместе cо старым электрическим органом медленно уехали в люк, к сцене вышел спортивного вида парень и вместо ожидаемых торжественностей выступил так: «Многие фильмы на нашем международном фестивале малобюджетные, поэтому нам особенно приятно представить русский фильм, снятый на пленку Кодак со звуком Долби Сыраунд. Посмотрим, как эта европейская кинокомпания воспользовалась американскими технологиями.» Я видел как-то наклейку на бампере «Men like football, inteligent men like soccer», так этот парень как раз, наверное, был интеллигентным футболистом.

В зале сидело много русских. Определить их было легко: американцы читали краткие субтитры и смеялись первыми, потом смеялись русские. Кино мне понравилось. Бунин вышел не просто бабником, но и алкоголиком, и невротиком. Сказал это знакомому, а тот мне - «короче, наш человек».

A. J. Perry «Twelve stories of Russia»

I took the paper and unfolded it; what I read made me gasp yet again: “This is to certify that Irina Priklonskaya has worked as a secretary-referent in this company since August, 1992. During this time her net salary has averaged three thousand dollars per month.’…Are you crazy? I said to Irina, You put a montly salary of three thousand dollars!
-Yeah, so?
-Do you have any idea how much that is?
-Well of course by your standart it’s not much, but…
-Three thousand dollars?!? Per month?!? For a secretary?!? Do you realize that the average secretary right now is two hundred dollars?
-Not just secretary. A secretary-referent.
-What the hells is that?
-It’s like secretary, but better.

Ироничный роман про молодого американца Джеймса, который приехал в Москву в девяносто первом году работать учителем английского и неожиданно для себя прожил там шесть с лишним лет. Бытие его было вполне аутентичным – пил паленую водку (bootleg vodka), читал Хармса, беседовал со случайными знакомыми «за жизнь», уступал места старушкам, врал консулу в американском посольстве, попадал в обезьянник, следил за курсом доллара. Вокруг творился постперестроечный бардак, но Джеймса – изрядного эскаписта - более занимали его неудачные попытки научиться блевать и правильно объяснять своим ученикам отличия «high» от «tall», чем путчи, инфляция, бандитизм и прочие нео-российские явления.

They are all named Natasha and their teacher, who is trying to organize the procession, is having a terrible time. Natasha! She Yells, Stop pulling Natasha’s hair… And you Natasha… is that in any way to treat Natasha…?

Я рассчитывал на клюкву или любительскую советологию, и в этом смысле книжка меня разочаровала. Обложка не обманывает – это роман, а не записки туриста. С разговорами, повторами, лирическими отступлениями, легким постмодернизмом. Ни слова о Чубайсе или, например, богеме. Экономика – это обменный курс долларов, которыми Джеймсу платят зарплату, а политика – бестолковые споры за пьяным столом. Зато герой причастен к обычной московской жизни и подкупающе наблюдателен в мелочах - например, поднимаясь по эскалатору, он замечает, что поручень чуть обгоняет ступени (меня это, кстати, тоже всегда удивляло). Само название книги – каламбур, отсылающий к панельным двенадцатиэтажкам, в которых не работают лифты, и всегда вдоль стен идут какие-то трубы. Кто-то из персонажей, хвастаясь евроремонтом, со значением говорит, что в его квартире больше нет труб – это, впрочем, скорее пародийное обобщение вроде того, что в России всего лишь пять женских имен (автор любит эпизоды, в которых всех участниц зовут одним и тем же именем), а иностранцев выдают томики «Анны Карениной» в руках.

But I have forgotten one thing: Russian tradition insists that drinking beer without vodka is like throwing money at the wind. To save the day, Vadim pulls out an old bottle of vodka that he has been saving for a day like tonight. Now, he warns, we will drink ersh.

Александр Генис в аннотации на обложке сравнивает автора аж с Венедиктом Ерофеевым, имея в виду, наверное, их родственный интеллигентно-маргинальный замес. «Стошнить может и стошнит, но уже ни за что не сблюю». Водочного пьянства и безобразий в романе действительно много. В уже упомянутом эпизоде с эскалатором герой, кувыркаясь, катится по ступеням вниз, в другой главе он на автопилоте ползет к себе домой на двенадцатый этаж (однокомнатая квартира, снимаемая у друга за бесценок) и засыпает у чужой двери, а ближе к финалу романа испытывает-таки «ретроградное выведение содержимого желудка». Я бы, впрочем, на сравнение с Веничкой не решился. Обычная московская жизнь среди обычных людей – и прикольных, и тех, кого можно по-ерофеевски обозвать «пыльными мудаками».

Вот что значит - не попасть в правильную тусовку. Шучу.

Книгу я заказывал через фирму Russian Press Service в Чикаго, пришла быстро. В Москве она тоже продается. Вот ссылка .