Через пару часов после того, как я выписал чек за «Шеви», к нам в гости заехали московский мой приятель Колян Милехин и его коллега Саша Глотов. Знакомы мы были как раз по конторе, которая неделю назад командировала их из Москвы в Рочестер, Миннесота тестировать русские версии айбиэмовских программ. В девяносто пятом я устроился туда техническим переводчиком, но не прошло и полгода, как меня уволили за то же, за что в «Швейке» - редактора-самозванца из журнала «Мир животных». Тот выдумал быка съедобного, сернистого кита и сепиевую инфузорию, а я искрометно перевел «authority nicknames», то есть псевдонимы прав доступа, как «прозвища авторитетов». Еще, кажется, за спиртное – были там отдельные ханжи. Сейчас, сидя в кабинетце с пластиковой поллитровкой айс-ти в руке, сложно негодовать по этому поводу, а раньше ой-как возмущало, что «поставил рядом клавиатурой мерзавчик коньяка, а эта сука подошла и говорит таким гадким голосом…». После скорого конца моей переводческой карьеры Коляна я иногда встречал на шашлычного толка пьянках, а однажды мы вместе получили пиздюлей, когда небольшой компанией приехали на аэродром Волосово прыгать с парашютом. Пока ждали затишья, придумали искупаться на карьерах неподалеку, и вид наших голых задниц – плавательных трусов ни у кого не оказалось – вызвал у деревенских оболтусов приступ нравственной ретивости. Потом, пока мы прыгали, Дима Яковлев ездил в Чехов зашивать бровь, такое невезение.

О Рочестере я раньше не слышал. Оказалось, богатый город в восьмидесяти милях от нас. По уровню жизни в первой тройке американских не то маленьких, не то средних городов – благоприятствуют известная медклиника «Майо» и айбиэмовские заводы. У ребят там, по рассказам, было тусовочно и интернационально: иностранцы-переводчики жили в одной гостинице и по кругу устраивали этнические парти. Мне это живо напомнило давнишнюю поездку в Краков, когда на деньги Евросоюза мы с Максом Туйкиным две недели жили в местном колледже на акции с комсомольским названием «For New Europe», ежевечерно за эту самую «New Europe» поднимая рюмки вишневки в краковских кабаках. Приглашению на рашн-парти девятнадцатого числа мы с Аней обрадовались и обещали сделать котлеты, рашн митболз.

Поедем ли мы в Рочестер сами, или нас придется отвозить, было неясно. Я слукавил, когда написал, что мы перестали числиться в изгоях моторного общества, - нормальных водительских прав у меня еще не было. Страховка – та была и даже не грабительская, но вместо пластиковой миннесотской лицензии в бумажнике третий месяц истрепывалась желтая бумажка без фотографии, дозволявшая садиться за руль только в компании полноценного водителя. Вроде бы даже водителя c годом американского стажа, но настолько добропорядочными мы быть не могли - на работу я ездил с Мишей, а по хозяйственным надобностям один или с Аней. В Рочестер так ехать мы бы не рискнули.

Надеялся получить права одиннадцатого февраля, то есть ровно к концу стажерского срока, но не вышло. Пока ждал на старте инспектора, нервно искал, как в дейловом Бьюике включаются дальний свет, аварийка и отопление, но погорел на другом - с односторонней дороги свернул на встречную полосу двусторонней. Хмурый, пошел записываться на повтор. Отстоял десятиминутную очередь с довольно колоритной публикой – дозревшие до первого авто дебильноватые тинейджеры с пожилыми родителями и много иностранцев, колоритных в прямом смысле слова, - и с разочарованием узнал, что повторить можно только через неделю, то есть за день до рочестеровского мероприятия.

Вечером после фиаско вышли из винного с новым русским (такой вот возврат от идиомы к словосочетанию) Костей. Я нес картонную коробку с пятью литрами калифорнийского каберне в полиэтиленовом бурдюке и полуторалитровую бутыль портвейна «Cristian Brothers», а Костя шел с пустыми руками – когда кассир спросил айди, он, к моему и кассира удивлению, развернул хорошо мне знакомую желтую бумажку с надписью на обороте «THIS IS NOT A DRIVER LICENSE» и признался, что других айди с собой не носит. Что за человек Костя, я еще не понял. На днях приехал к нам вечером и сказал по домофону, что присмотрел в секонхэнде «Сейверс» столик под телевизор. Попросил отвезти к нему домой на вэне. В пахнущем химчисткой Сейверсе я увидел вовсе не столик, а фрагмент старомодного шкафа, вылитый гроб по виду. Не удержался и съязвил: «а где же крест и позументы?», но Костю этим не смутил. С телевизором, который полчаса спустя мы водрузили на эрзац-столик, тоже было не все просто - его сперва купил Петр, а потом сдал обратно, чтобы Косте он достался на тридцатник дешевле как «open box item».

«Ай фаунт ту тэпрекордерсь, э гут тивисетть унд дис компутеррь. Естердей ай соу энадер компутеррь визь ивен э принтеррь, бат ай дидньт тейкь итт. Ай ольредь хев э гуть компутеррь», - так в Трондхайме рассказывал мне о помойном изобилии знакомый норвежец, разносчик газет. В воскресенье, отметив у нас дома костино тридцатилетие, мы поехали домой к Петру за матрасом для юбиляра. С помойки, сказал Петр, но совсем как новый. У него дома я был впервые и увидел, что он обжился не только быстрее, но и богаче всех. Возвращались с непьющим Петром за рулем вэна, я сидел справа, а Костя лежал сзади на матрасе поверх пяти снятых кресел. Было темно, шел снег, шумно мели огромные, как у грузовика, дворники. «Как же ты не используешь купоны?» - удивлялся мне Петр. Я отвечал, что не хочу связываться с купонами-совокупонами из-за мелочной выгоды, и Петр восклицал: «Да ты не знаешь, какие бывают купоны!»

«Стричь купоны», - скаламбурила Аня, когда я передал ей фразу Петра, «значит вырезать их, родимых, из газет и буклетов.» Я развеселился: «Но пасаран купонам! И вообще - выбросить все барахло, оставить матрас в углу, а напротив повесить мишень для бибигана. Когда я был на втором курсе, в нашей группе студент учился года на два-три старше нас - из академотпуска вернулся после аварии на мотоцикле. Был примажоренным, в Америке учился… поэтому, кстати, философию однажды не сдал - его про Фому Аквинского спросили, а он даже имени не признал и уже за дверью понял, что это Thomas Aquinas... Ну так вот, у него квартира своя была в Москве именно с такой меблировкой – матрас, мишень и духовое ружье, - и я завидовал.»

«У русских белые машины и дети-девочки», - качают головой наши индусы. Они очень характерно покачивают головой, поматывают так. И правда – наш вэн белый, Миша на днях купил на дилерстве белую камри, а Костя ездит на белой Гео, американской копии корролы. И дети, у кого есть, девочки.