Разбуженный в воскресенье телефоном, я сверзился на пол – Аня! - но на определителе была местная гостиница. «Хэллоу, кэн ай спик виз Алекзэндэ?» - позвали меня и перешли на русский: «Здравствуйте! Меня зовут Петр, мы из Болгарии приехали. Будем работать вместе.» Я вспомнил, что на днях из штаб-квартиры звонил мой менеджер и после порции белого шума «хай бадди, хай май олд фрэнд, хауюдуин» попросил принять участие в новых гастарбайтерах, которые станут, мол, вскоре приезжать один за другим. Чувствуя себя неловко - я боялся, что без машины от меня будет мало пользы, - я оделся, взял из холодильника помидор и пошел садиться на автобус.

Гостиница стояла невдалеке от той, где в сентябре четыре дня жили мы. Все было знакомо, только под окнами вместо хайвея лежала одноэтажная чушка супермаркета. Болгарин Петр оказался русским по матери, жил одно время в Москве. «Мы в Канаду собирались, но документы подали в Югославии, ждали долго интервью, а из-за войны все остановилось. Теперь приехали сюда за гринкартой.» Ирена говорила с заметным акцентом: «Какой низкий потолок. У вас дома тоже низкий?» Я подумал, подпрыгнул с вытянутой рукой и успокоил: «вроде нет, это, наверное, в гостиницах недорогих так.» Предложил, как мне в свое время Аби, заехать к нам, осмотреться и поговорить с офисными девочками. Дело, однако, не выгорело. Квартиры с двумя спальнями (двум детям был нужен Lebensraum) оказались расписаны на полгода вперед, да и Петру, заметил я, у нас не понравилось. День стоял дряной, и все то, что Аби (после того, как он обрядился по-зимнему в невероятный бурый бушлат и синюю буденовку, только босые ноги во «вьетнамках» нарушают образ азиата-стройбатовца) называл «роскошью», было завалено рыхлым снегом, а во дворике перед нашими окнами появились для какой-то малярной надобности безобразные кОзлы.

«Ваша Ширла… Как говоришь? Ширла? Начальница ваша. Неправильно называю? Ваша Шерил со мной почти не говорила. Один смех был, а не интервью.» «Приедут еще русские», - поделился я, «мне менеджер сказал, что Шерил им карт-бланш дала на ввоз консалтеров. Зато многих индусов выгнали. Они по уайтукейным делам были спецами, а уайтукей уже наступил, считай…»

О новогоднем дежурстве на Дексистемс нас известили по сценарию-сэндвичу. Комплимент, пистон, еще комплимент. На собрании в столовой мы услышали, что к приходу проклятого двухтысячного компания подготовилась со всей основательностью, и в честь наших заслуг будет устроен праздничный ланч. Но нельзя, не прыгнувши, говорить «гоп», поэтому в канун и первые дни нового года назначена посменная вахта. Вахта, впрочем, комфортная, с ресторанной кормежкой, кабельным ТиВи, бронью в соседней гостинице, эскортированием через открытую ночным опасностям парковку и даже паролем, по которому в ресторане через дорогу обслужат тех, кому кухня «Олив Гарден» не придется по вкусу. Вот так было объявлено, а потом из холодильника появились и пошли по рукам коробки с мороженным. Ах эти антраша менеджерской субкультуры… Откусывая от эскимо, я стал листать газету и уронил на штаны кусок шоколадки, когда увидел в анонсах новогодних распродаж китайский ручной фонарь с динамкой, сбываемый как «Y2K flashlight».

Распродажи валили валом, но я решил, что лучше позволить Ане распорядиться деньгами в Москве, чем мне их рутинно выложить за какую-нибудь – нужную, нужную! - херню. Только съездил раз в букинист и выбрал себе почитать «Плексус» Миллера и, по случаю приезда Томаса, хэммингуэевскую «Фиесту» в немецком переводе. «Плексус» мне ругали, но я был заинтригован с тех пор, как знакомая француженка показала мне французское издание с невероятным браком - перед титульным листом в книгу был вшит последний лист «Мертвых душ» на русском языке.

На «Фиесте» не было наклейки с ценой, и продавец в косухе и казаках сказал, что в таком случае ценой будет половина номинала. «Здесь в марках», - сказал я, «восемь точка девять» и на вопрос об обменном курсе с удовольствием соврал, что «получается около двух долларов, то есть с меня бак.» Иностранных книг в магазине было мало. На полке русских книг единственным неполноценным экспонатом стояла изданная где-то в Алабаме Библия.

Дома лег на пол читать Миллера. Когда добрался до эпизода, в котором гуляющий по Парижу Генри видит в витрине книжной лавки «простое мужицкое лицо Достоевского», зазвонил телефон.