-Я американскую статистику видел про пьянство, - сказал я Ане, стоя у плиты и намазывая вилкой масло на горячую лепешку из индийского магазина. Треть врослых пьют регулярно, треть не пьют вообще, а треть от тех, кто пьет, - вот это самое интересное, - выпивают девять десятых всего спиртного. Знаешь, я по джин-тонику скучаю. Бывает, купишь поллитровую баночку, едешь в метро, читаешь что-нибудь, отхлебываешь...

-Так иди купи бутылку джина и Швепс, глупый,- ответила Аня, лежа на ковре с книжкой.

-Я тормоз! Швепса и джина, точно. В очаковском, кстати, спирт был, а не джин. И не тоник, наверное, а хвойный экстракт «Елочка». Для ароматических ванн.

-Зато мы чай нормальный пили в России, а не эту помойку, - сказала Аня. -То, что ты у индусов купил, мне тоже не нравится.

Из индийского магазина, явившего, подобно захиревшему отечественному продмагу, сонных продавцов в несвежих халатах, жестянки консервов с криво наклеенными этикетками и аллюминиевые корыта с крупой и серыми макаронами, я привез полукилограммовую пачку чая с печатью транспортного депо Калькутты. «Дарджалинг» - это лучший чай в мире, шампанское среди чая!» - рокотал мне продавец, наверняка не отличивший бы «Veuve Cliquot» от «Салюта». Чай оказался так себе, выдохся наверное.

Странный вечер. Сначала зазвонил телефон. Раздраженная женщина сказала по-русски: «Добрый день или уж не знаю, какое там у вас время. С вами Москва хочет говорить.» Москва заговорила пьяными голосами друзей-музыкантов из «Каберне Денев». Номера нашего у них не было, знали только, что мы в Миннеаполисе, но барышни из справочной - бывает же! - оказались участливы. Москве мерещилась грусть в наших голосах: «А что у тебя голос такой невеселый?» «Ребятки, все нормально. Это, наверное телефония искажает.» «Телефония?» Что-то громыхнуло за окном. Повернувшись на шум, я вдруг увидел в проеме окнедвери Дэйла в ковбойской шляпе и с кроватной спинкой в руках. «Хаай!»- сказал он, «идемте, у нас трак припаркован там, где нельзя. Мы вам мебель привезли.»

За домом на дороге мигал аварийкой арендованый Кристиной и Дэйлом фургон «U-Haul». Мы стали спускать по пандусу и заносить через окно наше новое имущество. Квартира быстро принимала обжитой вид - когда в четверг на Благодарении нам пообещали отдать кровать и лампу, мы подумать не могли, что предметов окажется так много. Кровать в спальню, диван в гостинную, еще одна кровать - вторая спальня пришлась бы очень кстати. Опять позвонили из Москвы, уже по автоматической связи. «Сережа, ты думай, вообще, в какие бабки тебе это встанет!» «Мне пофигу, я пьяный.» Вот комоды, вот антикварное кресло, а эту стойку для аппаратуры мы подставим под телевизор вместо картонного ящика. Еще час назад в гостинной не было света, в углу лежала стопка книг и cd-плейер с дисками. Мы в гостинную почти не заходили, а одним вечером в странном порыве вышли во двор с бумажными сумками и, вернувшись в дом, засыпали ковер сухими листьями.

«Да, чистый эксперимент накрылся медным тазом», - ораторствовал я, лежа на клетчатой софе, которую все порывался назвать роскошной, но вовремя вспоминал, что Аню воротит от моих «прелестно», «роскошно», «мило». «Знаешь анекдот «Как я стал миллионером»? Сначала я покупал грязные яблоки, мыл их и продавал чуть дороже, на выручку снова покупая грязные яблоки, а потом умерла бабушка и оставила мне миллион. Вот так и мы: не было гроша, а вдруг алтын. Теперь буду лукавить, что халявная мебель не умаляет наши колонизаторские борения - она же, мол, не с бухты-барахты появилась. Это ведь ты с Кристиной стусовалась, а не твои товарки c курсов...»

В свалившемся на голову быте досадным оказалось одно. Переместившись с пола на кровать, стало трудней подниматься поутру.

Тридцать первого ноября программа, которую я меланхолически писал полтора месяца, а последние две недели холерически приводил в порядок, заработала на сотне с лишним компьютеров, трудоотдача девочек-операционисток возросла, и я, наконец, вздохнул с облегчением. Общение с тестировщиками, весь профессионализм которых состоял во въедливости, стоило мне многих нервов.