Двадцать третьего ноября утром пошел снег. Я включил телевизор на погодный канал: двадцать два по Фаренгейту. Еще недавно от вопроса «сколько это по-вашему» я стушевывался и говорил, что «о фаренгейтах знаю только, что на минус сорока они совпадают с нашими градусами - в самолете, когда взлетали, монитор показывал температуру за бортом то так, то этак», ан уже наловчился пересчитывать. Минус пять. Вышел на улицу в застегнутой куртке. Машины катят медленно, на парковках водители сметают щетками и рукавами снег с ветровых стекол. Едут индусы на золотистых тойотах, зеленых хондах и серебристых ниссанах, американцы едут кто на чем. Вот поехал боров в девяткоподобном «Эскорте» - локти в стороны, голова задрана вверх, чуть ли не колени торчат над торпедо. Жалкое зрелище американский толстяк в маленькой машине. Когда на другой день снег растаял, и трава из под него появилась все такой же жизнерадостно зеленой, я вдруг разозлился - уж засохла бы к черту, до зимы одна неделя.

Кристина пригласила отпраздновать День благодарения с ее семьей. «Милые люди, но не расчитывай, что будут звать в гости», - так говорил мне перед отъездом знакомый, проработавший год учителем в Балтиморе по какому-то обмену. Мы были рады и заинтригованы - семейный праздник, когда еще так доведется. «Нет, не надо такси, я заеду», - Кристина приехала за нами на старом Бьюике с пятнами ржавчины на широком капоте. До ее дома оказалось миль пятнадцать по трем хайвеям. По дороге показала нам перепаханный бульдозерами старый парк. «Это строят lightrail, надземку. Большой проект, хотят тянуть линию из даунтауна до Mall of America и вырубают деревья. Жалко парк. Здесь раньше на дереве, прямо на дереве, жили «зеленые», но их полиция согнала. Где-то там.» Мы посмотрели - большой дуб был все еще увешен одеялами и плакатами.

Муж Кристины, Дейл, оказался симпатичным типом. Лет тридцать с хвостом, но не заматерел, по внешности вечный студент. Тоже учит английскому инородцев, все больше китайцев и мексиканцев. «Вы играете в шахматы? Нет? Странно, я думал, русским не выдают паспорта, если они не умеют играть в шахматы... А «Войну и Мир» читали? Эти сложные имена... И все время разные у одного и того же человека: Николай, Никола, Николка, Николай Ильич... Я рисовал схему, чтобы не запутаться. Сейчас принесу... Вот есть такой Денисов, почему он вместо «r» говорит «w»?» Я засмеялся: «Он картавит. У вас картавят «wabbit» вместо «rabbit», а на русский манер было бы «gabbit». Знаешь, Дейл, мне раньше в голову не приходило, что русские имена сложные, а теперь я не удивляюсь, когда коллега - а зовут коллегу, скажем, Брахмапутра Таджмахалович, - говорит мне: «У вас, русских, такие трудные имена!» Это все из-за отчества.»

Провели нас по дому. По американским меркам маленький дом, всего пять комнат на двух этажах и одна ванная. Старый - двадцать какого-то года. В комнатах несовременного вида телевизоры, во дворе садик с яблонями и клумбами, а в захламленном подвале теннисный стол. Кристина рассказывала: «Мы купили дом пять лет назад за семьдесят тысяч. Жили раньше в апартаментах, как вы. Дом сразу понравился, но даунпэймент оказался больше, чем расчитывали, двадцать тысяч. Ничего бы не вышло, если бы родители Дейла не дали в долг. Теперь его оценивают в сто пять - город расширяется, и район стал престижней... Нет, не думаю, что это из-за инфляции, по ТиВи говорят, что инфляции нет, просто растет спрос. Больше людей, которые могут покупать дома, модные машины. Вы по нам не вздумайте судить об американцах, мы не типичные. Типичные живут в таком доме до двадцати восьми, а потом переезжают, а мы отсюда никуда переезжать не собираемся. Дело даже не в деньгах - здесь вы не догадаетесь, у кого их много, а у кого мало. Многие только кажутся обеспеченными, а на деле они постоянно broke. Живут в больших домах, ездят на nice cars, но все это в кредит, и каждый месяц нужно отдавать тысячу за дом, три-четыре сотни за машину. Крысиная гонка, знаете идиому? А ведь всем надо детей в колледж отправлять. У нас, например, Бену три года, а Рэчел пять, они еще в школу не ходят, а мы уже откладываем им на колледж. Хотим заплатить половину, а другую половину пусть они сами зарабатывают. В разных семьях по-разному - где родители всю сумму дают, где семьдесят процентов, где пятьдесят... Мне в свое время никто не помогал. Я, когда училась, работала почти фул-тайм официанткой, тридцать часов в неделю.»

Дэйл сказал: «Есть у вас такой ужасный политик... На «Ж». «Солженицын», - помог кто-то из родни. Одна ветвь собравшихся на праздник родственников была из Норвегии, другая их Чехии, и они так и представлялись: «мы норвежцы», «мы чехи». «Да», - комплиментировал я, «Норвегия - красивая страна! Скол! Прага - красивый город! На здоровье!» Больше всех мне понравился дед. Ему было за восемьдесят и, рассказывая о буднях на заводе Форда, он все сбивался на то, как ездил в бытность по Америке на Харлее. «Сейчас я бы не поехал на чопере. Знаете, они ведь запретили мне водить машину после удара». Оставил Ане визитку: «Vern Anderson. Пенсионер. Специалист по проведению досуга.» Вина почти не было, только бутылка «Zinfandel» (так себе, хозяин легко сознался, что в вине он дилетант) и портвейн, который принесли мы. На полу стоял кулер с пивом и газировкой. Тыквенный пирог, который, я думал, окажется гадостью, мне вдруг понравился. Обед был американский - наструганная ломтиками индейка, резаные овощи и миски с соусом, куда их полагалось окунать, картофельный салат, который я поспешил назвать американским оливье. Аня мне выговорила: «Повар вы наш, оливье - это мясной салат, а не маринованая картошка». Дети по очереди прочитали что-то божественное с табуретки.

«А что это? Это оранжевое?» «Сладкая картошка. Вы не пробовали, нет?» Я вспомнил выступление престарелого Тура Хуйердала в МГУ - он много говорил о «Кон-Тики», а в памяти, увы, остался только рефрен «sweet potato», «sweet potato». После обеда Кристина взяла гитару и спела что-то из Боба Дилана, а потом Саймона и Гарфункеля. Пятилетняя Рэчел сбегала в спальню и вдруг стала раздавать какие-то барабанные палочки, бубны, треугольники. «Я ее не подучивала, она сама это придумала», - засмеялась Кристина, и я умилился в десятый, наверное, раз за вечер.