В пятницу на двери столовой появился плакат - «Support Union Way! Do not bring lunch on Monday!» Обедать благотворительной пиццей, пусть даже наверняка вкусной, не хотелось, но я все-таки купил и сжевал два ломтика, что-то тем самым поддержав. То ли борьбу с раком, то ли супы для бомжей. После обеда по этажу пробежали местные активистки с жестяной копилкой: «Hi, we need some change for Union Way!» Высыпал им все четвертаки, а лучше бы купил у автомата кока-колу. Жарко. В среду история повторилась, в благотворительной лотерее разыгрывались тортики. Раз в полчаса по трансляции играла музыка, и голос секретарши звал за выигрышем очередного счастливца. Тортики были дрянь, съедобный поролон в шоколадной глазури.

Вот дома у нас на десерт чизкейки - среднее между творожной запеканкой и тортом «Птичье молоко». Мы так на них набросились, что через пару недель наверняка смотреть не сможем без тошноты. Сидим на полу в кухне, едим чизкейки и читаем письма. В спальне пусто, впору покупать стол для пинг-понга. Занавесок еще нет, и видно, как за окном тусуется зверье - белки, бурундуки, кролики. В школьном сочинении о счастливом лете я описал озеро Круглое - маленькое о на р Клязьма у г Ковров, куда ездят купаться поддатые рабочие оборонного завода им. Дегтярева на мотоциклах «Восход». Ребенок с фантазией, я сильно присочинил тогда про перламутровых мидий и зубастых щук. Учительница ругнула меня: пионер-завирала. Случаются смертоубийства. Я нес к мусоропроводу труп белки в полиэтиленовом пакете и думал: не увидели бы соседи, не поймут.

В воскресенье, наконец, вырвались из нашего Шушенского. Собрали сумку - карта, книжки в дорогу, текила в пластиковой бутылке - и поехали в даунтаун Миннеаполиса на рейсовом автобусе в компании мерзкой публики. Нашими соседями были две сумасшедшие старухи, старый негр, без передышки ощупывавший свои носки, и шумная компания мексиканцев с безруким заводилой. На остановках садились новые маргиналы и безумцы, буркали «хэй» в сторону шофера и долго набирали по карманам доллар мелочью. Мы с трудом сдерживали истерический смех. Я чувствовал себя студентом, которого милиция посадила в обезьянник к бомжам.

Улицы в Миннеаполисе пронумерованы. Живем мы на семьдесят третьей, а выходить решили на первой, перед мостом через Миссисипи. Долго ехали через жилые кварталы. Ряды почти одинаковых домиков - то побогаче, то победнее, то новый Лексус на газоне, то неновый Форд, но без крайностей. Иногда бело-синие знаки «Neighborhood crime watch». На широте пятидесятой улицы показалось было, что начался город, но это был маленький анклав, и через квартал снова потянулась одноэтажная Америка. Жизнь появилась на тридцатой - магазинчики, кафе, досужая публика, светофоры, на которых пешеходный сигнал переключается автоматически, а не от кнопки. Потом дома выросли, а пешеходов убавилось. Мы вышли, как договаривались, на пересечении авеню Хеннепин с первой улицей. Огляделись - небоскребы отражаются друг в друге, тонкие и блестящие. Кое-где над улицами протянуты трубы скайвеев, похожие на переходы над МКАДом. Третья в мире по протяженности река оказалось неширока, Марк Твен определенно плавал южнее. На набережной было малолюдно, только бежали физкультурники с желтыми плейерами да катили велосипедисты в шлемах и трико.

Высмотрели бар. Аня попросила водки, я - текилы. Столичную здесь, оказывается, ласково называют «Stoli». Выпили, повторили. Бармен сказал, что был в Москве: «хотэл Минск, хотэл Космос».